№ 44 (3570) 11.11.2015

ДВА ГЕНИЯ

Эти два памятника – Александру Пушкину и Михаилу Лермонтову – особо почитаемы жителями и гостями Ставрополя. Два гения, два великих поэта стали частью истории города. Интерес к их жизни всегда велик, но сейчас, в Год литературы, проникаешься каким-то трепетным чувством ко всему, что связано с ними.

Навсегда – в памяти народной

Как в Санкт-Петербурге, вращаясь фактически в одном и том же кругу, они никогда не встречались, так и в Ставрополе их дороги не пересеклись. Юный Пушкин, прибывший в этот уездный город с семьей генерала Раевского по пути на Воды, вместе со всеми отметил свою подорожную 4 июня 1820 года. Путники ехали из Крыма, дальняя дорога была утомительной, требовалось сменить лошадей и самим отдохнуть. Отдых был недолгим, ибо уже утром 5 июня они отправились в Георгиевск, но из-за сильной грозы остановились в сорока километрах от города в станице Саблинской, где и заночевали.

В Ставрополе Крепостная гора, напротив которой стояло здание, где отмечали подорожную, видимо, заинтересовала любопытного юношу. Это сейчас мы поднимаемся наверх по широкой каменной лестнице, а Пушкину пришлось взбираться по крутому склону, заросшему кустарником. О том, что летом 1820 года он действительно поднимался на верх горы, свидетельствуют его письмо брату Левушке и несколько строчек, написанных 14 мая 1829 года в «Кавказском дневнике», послужившем основанием для книги «Путешествие в Арзрум». Наверное, и сама Крепостная гора, и прекрасный вид, открывавшийся с ее вершины, и город, который во второе его посещение уже был центром Кавказской области, произвели на эмоционального поэта достаточно сильное впечатление. Он писал: «В Ставрополе увидел я на краю неба облака, поразившие мне взоры ровно за девять лет. Они были все те же, все на том же месте. Это – снежные вершины Кавказской цепи».

Можно догадаться, что поэту оба раза пребывания в Ставрополе повезло с погодой. В ясные дни, когда город еще не был так застроен, как теперь, с вершины горы были действительно видны белоснежные головы Эльбруса и цепочка Кавказского хребта.

У Михаила Лермонтова были свои впечатления. Еще будучи ребенком он вместе с бабушкой Елизаветой Алексеевной гостил какое-то время у родственников. Мальчишеское любопытство приводило его к Волобуевой мельнице, о чем свидетельствуют оставленные им рисунки. Еще он рисовал и вспоминал впоследствии какой-то маленький прудик. Есть предположение, что он находился в одном из дворов на нынешней улице Маршала Жукова.

В Ставрополе Лермонтов бывал не раз, и здесь больше всего домов, на которые можно вешать мемориальные доски с его именем. Во время своей первой ссылки на Кавказ он останавливался в Ставрополе, ожидая предписания, чтобы отправиться в свой полк по назначению. А в ожидании гулял по городу, сидел под вековым дубом, наполняясь поэтическим вдохновением.

В Ставрополе же поэт познакомился с декабристами, которым сибирскую каторгу заменили кавказской ссылкой в действующую армию, куда направлялся и он сам. Здесь происходили постоянные стычки с горцами, и бывшие каторжники должны были «кровью искупить свою вину перед царем и Отечеством».

В одном из декабристов Михаил Лермонтов увидел человека, близкого ему по духу. Это был князь Александр Одоевский, лишившийся не только своего высокого титула, но и офицерского звания. Однако он сумел сохранить удивительную способность воспринимать жизнь с радостью, как бы тяжела она ни была, и смеялся так заразительно, что невольно заставлял смеяться тех, кто находился рядом. «Милый Саша», как его называли друзья по несчастью, стал близким другом мятежного поэта. Еще теснее их сближала тяга к поэтическому творчеству. Александр Одоевский тоже писал стихи, и одна его строка из ответа на послание Александра Пушкина «В Сибирь» нам знакома со школьной скамьи: «Из искры возгорится пламя!»

Александр Одоевский пробыл в Ставрополе недолго, может быть, поэтому здесь не отмечена достойно память о нем. Его бюст установлен неподалеку от Сочи, в Лазаревском, где он служил. А его другу М. Лермонтову в Ставрополе установлен памятник, который считается лучшим из всех монументальных изображений поэта (автор – Николай Санжаров). Поэт словно идет быстрым шагом, отчего развеваются полы шинели. На челе – печать вдохновения, взгляд устремлен в будущее. И кажется, что вот он сейчас заговорит, и воздух разрежут острые строки его стихов.

Александр Пушкин прожил дольше, чем Михаил Лермонтов, но в ставропольском памятнике Михаил Юрьевич кажется взрослее, потому что запечатлен уже в более зрелом возрасте. А Пушкин, совсем юный, каким и был в 21 год, оказавшись первый раз в Ставрополе. Таким и видим мы его в скульптурном изображении (автор – Эдуард Ладыгин). Он сидит у подножия той горы, с высоты которой впервые в жизни увидел белые вершины Кавказской цепи, похожие на облака.

В Ставрополе памятники поэтам разделяет расстояние, а в жизни разделяло время: Александр Пушкин в 15 лет уже публиковал первые стихотворения в Санкт-Петербурге, а Миша Лермонтов только родился в Москве. И никто тогда даже предположить не мог, как тесно свяжет судьба этих поэтов, никогда не видевших друг друга.

Он лиру подхватил…

Крепкой нитью, которая навек связала двух гениальных поэтов, стало стихотворение Михаила Юрьевича «Смерть поэта», написанное в роковой час гибели Александра Сергеевича.

Не только Пушкин, но и никто в русской литературе не подозревал тогда, что на смену одному гению судьба уже взрастила другого. И хотя не стоило бы проводить какие-то параллели, но есть непреложные факты, свидетельствующие о некоторой схожести их судеб: оба «позволяли себе» вольные суждения относительно существовавших в тогдашней России порядков, оба были за это гонимы властями, обоих отправляли в ссылку на юг, оба воспевали Кавказ.

И вот что особенно интересно: о поэте Лермонтове с его острым словом возвестила миру смерть Пушкина! До этого им были написаны сотни стихотворений: лирические, обращенные к любимым женщинам, подражание Байрону, которого он почитал, авторизованные переводы Гете, Шиллера, Шенье и даже философские рассуждения, в которых отражались формировавшиеся в ту пору его взгляды на жизнь, на общество. В пансионе Московского университета в 1830 году существовали четыре издания: «Арион», «Улей», «Пчелка» и «Маяк». По воспоминаниям учившегося в те годы в университете Василия Межевича, из них он узнал «имя Лермонтова, которое случалось… встречать под стихотворениями, запечатленными живым поэтическим чувством и нередко зрелостию мысли не по летам». Тут уместно вспомнить, что вольноприходящему слушателю университета Михаилу Лермонтову было тогда всего 16 лет.

А нередко стихи юного поэта оседали в альбомах знакомых барышень или были вписаны в адресованные им письма. И хотя теперь мы восхищаемся многими его шедеврами, написанными в юношеском возрасте, кто же тогда придавал значение альбомным записям? И даже более поздние публикации в «Библиотеке для чтения», в «Литературных прибавлениях» к «Русскому инвалиду» порой проходили незаметно, и чаще всего без подписи автора.

Стихотворение «Смерть поэта» явило миру нового российского поэта, причем так громко, что об авторе сразу заговорили. Сам же он, благоговевший перед Пушкиным, постигавший законы поэзии на его творчестве, желал в тот миг не славы, а отмщенья и призывал государя наказать убийцу так,

Чтоб казнь его в позднейшие века

Твой правый суд потомству возвестила,

Чтоб видели злодеи в ней пример.

К тому времени, в феврале 1837 года, Лермонтову было уже чуть больше 22 лет, и он вполне определился в своих взглядах и общественной позиции, которая сводилась к тому, что он презирал тех, к кому обратился со словами:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Этому обществу, лживому, бесчувственному, жестокому, лицемерному, Лермонтов не мог простить гибели любимого поэта. Из такого состояния души вытекало и его отношение к вдове Пушкина – Наталье Николаевне. Не секрет, что ее имя было окружено нелепыми слухами об отношениях с Дантесом, что, по мнению света, и привело к его дуэли с Пушкиным. Да и сама Наталья Николаевна, видимо, считала себя некоторым образом причастной к трагедии. Такой вывод можно сделать, читая строки письма С. Н. Карамзиной к брату Андрею от 10 февраля 1837 года, в котором она посылала ему стихотворение «Смерть поэта»: «Мещерский понес эти стихи Александрине Гончаровой, которая просила их для сестры, жаждущей прочесть все, что касается ее мужа, жаждущей говорить о нем, обвинять себя и плакать».

Личное знакомство Лермонтова с Натальей Николаевной произошло в салоне Карамзиных, по-видимому, в январе 1839 года, когда она вернулась в Петербург из имения Гончаровых – Полотняного завода. Об их встречах пишет в своих воспоминаниях, составленных по рассказам матери, дочь Натальи Николаевны от второго брака (с Петром Ланским) – Александра Петровна Арапова.

Мать рассказывала ей, что нигде так не отдыхала душою, как на карамзинских вечерах. И только один «частый посетитель как будто чуждался ее, и за изысканной вежливостью обращения она угадывала предвзятую враждебность. Это был Лермонтов». «Постоянно вращаясь в том же маленьком кругу, – продолжает А. Арапова излагать воспоминания матери, – они чувствовали незримую, но непреодолимую преграду, выросшую между ними». Наталья Николаевна ценила творчество Лермонтова и «стремилась высказаться, когда дань поклонения его таланту так и рвалась ему навстречу, но врожденная застенчивость, смутный страх сковывали уста».

Объяснились они в последний вечер Лермонтова у Карамзиных перед его отъездом на Кавказ. А. Арапова пишет: «Он точно стремился заглянуть в тайник ее души и, чтобы вызвать ее доверие, сам начал посвящать ее в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь, каялся в резкости мнений, в беспощадности суждений, так часто отталкивавших от него ни в чем перед ним не повинных людей». Наталья Николаевна поняла, что ее исповедь «должна была служить в некотором роде объяснением». «И по мере того, как слова непривычным потоком текли с ее уст, она могла следить, как… ледяной покров, сковывавший доселе их отношения, таял с быстротою вешнего снега, как некрасивое, но выразительное лицо Лермонтова точно преображалось под влиянием внутреннего просветления».

Наталья Николаевна говорила потом дочери, что «люди поддавались» ей из-за ее красоты, но на этот раз, по ее мнению, «была победа сердца», чем и была ей дорога. «Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение обо мне унес с собою в могилу», – завершила она.

Прощание их было задушевным, и Лермонтов высказал желание встретиться снова по возвращении с Кавказа. Но его намерение продолжить беседы с женой великого поэта, в которой он так неожиданно нашел все понимающего друга, прервала трагическая дуэль в Пятигорске.

Идиллия ДЕДУСЕНКО

Наверх